DeepHistory

Борьба со стихийностью выливалась в запретительство частника, торговца, принимая разнообразные формы — от жесткого налогового намордника до отказа в железнодорожных вагонах для вывоза продукции и закрытия частных мельниц. Фактически государство боролось не с хозяйственной патологией и уродливыми формами эксплуатации (напротив, своей политикой оно их часто и порождало), а с реальной многоукладностью и разнообразием экономических отношений[27].

Ни разу государству не удавалось удачно определить плановый завоз промтоваров и нормы заготовок с/х продукции по районам именно в силу сложности и громадности народного хозяйства, а потому не подвластного указаниям ведомств и детальному планированию из центра. Грустные признания «перепланировали» раздавались и в 1923, и в 1925, и в 1927 годах. То, что мы называем теперь кризисами нэпа и выражало по сути борьбу плана и рынка, административных и экономических методов и неуемное желание отнять обратно уступленное нэпу. Вместо того, чтобы приспосабливаться к стихийности рынка, используя его механизмы для повышения товарности и накопления, «пролетарское» государство укрепляло монополизм собственных учреждений.

Специалисты из Конъюнктурного института при Наркомфине СССР подсчитали, что в 1925 г. лишь половина хлебной цены доставалась производителю, а другая уходила на передаточный аппарат — громоздкий и бюрократический. Рационализируя его даже в тех условиях можно было увеличить доходность крестьян вдвое. Но власть стремилась не организовать, а овладеть, соблазняясь новыми проектами лучшего распределения, в то время как дело упиралось в производство.

«Все хлебозаготовительные и экспортные планы разбиваются о бестоварье», — писал Н. Д. Кондратьев. Нарастание инфляционных процессов и денежной эмиссии (финансовая реформа Сокольникова-Юровского полноценно функционировала всего два года) явились результатом стремления одновременно и значительно повысить уровень жизни городского населения и обеспечить реальные накопления. Так не получалось. Приходилось выбирать, а значит выделять приоритеты. Эксперты видели выход в поощрении зажиточного крестьянства через расширение найма рабочей силы и аренды земли. Для них была очевидна неизбежность и желательность дифференциации как почвы для подъема производства[28].

Но нэповский либерализм не означал отказа от этатизма и государственного коллективизма, а лишь удлинение пути к нему. Система, принципиально основанная на дешевом хлебе, должна была зайти в тупик. Искусственно низкие цены в сочетании с товарным голодом и полной потерей хозяйственных стимулов — это была бомба, взорвавшая хрупкий, условный гражданский мир 20-х годов. Если треть крестьянских хозяйств (примерно 8 млн. с посевом 4—6 дес.) не имели товарного хлеба или продавали его меньше, чем покупали, а значит были заинтересованы в низких ценах на хлеб (не говоря уже о городском населении), то одно это, если даже не принимать во внимание общинную уравнительную ментальность, создавало базу глубоких социальных конфликтов. В этом главное объяснение того, почему экономический и политический нажим на кулачество, а позже и переход к раскулачиванию был поддержан не только люмпенами и выдвиженцами, но и широкими кругами деревенского населения.

Раскрестьянивание русской деревни осуществлялось во имя индустриализации и построения социализма в отдельно взятой стране. Административная система выжимала из крестьянского хозяйства по максимуму, используя выявленную учеными-аграрниками еще в начале века (в частности А. В. Чаяновым и его организационно-производственной школой) способность сокращать потребности до крайних пределов, сохраняя громадную силу сопротивления семейного хозяйства по отношению к разрушительным влияниям извне. Это замечательное свойство советская власть проэксплуатировала до конца. Случилось то, что философ И. Ильин назвал «настоящим бегством от труда, безмолвной всеобщей стачкой личных инстинктов». Одна лишь строчка из дневника вятского председателя В. Ситникова говорит об этом так: «Труд крестьянский начал для меня терять свою прелесть, потому что утратил хозяйскую возможность работать с заглядом»[29].