«Партия прогресса» в середине XIX века
Страница 1

"Уже опыт первой четверти XIX столетия показал, - утверждает автор, - что европейские идеалы политической и гражданской свободы, вдохновлявшие тогда передовых деятелей, как в правительстве, так и вольно-служилой дворянской среде, оборачивались при попытках их осуществления на неподготовленной почве ростом авторитарности, компенсирующей общественную незрелость. Это происходило либо за счет реального усиления монархической власти, либо путем вызревания в среде политической оппозиции идеи военного переворота с его логическим завершением - диктатурой якобино-бонапартистского типа, нашедшей свое идеологическое оформление во взглядах П.И.Пестеля. В связи с этим и обращение образованного меньшинства к "наследию Петра" в последекабристский период было не только закономерным возвратом в русло политической традиции, из которого его "выбили" исключительные международные обстоятельства начала XIX века, но и отражением глубокого сдвига в отношениях русской интеллектуальной элиты с российской действительностью. Сдвиг произошел в исключительно плодотворном направлении: от научения к ученичеству, от воздействия к взаимодействию. Конечным результатом первых попыток формулирования и воплощения целостной либеральной программы стало изменение заимствованной либеральной парадигмы применительно к национально-своеобразным условиям России, что уже было связано в основном с деятельностью "людей 40-х годов", ставших реформаторами 60-х".

Что правящую элиту, которую создал Петр I по своему образу и подобию на беду России, всегда объединяло главное: ненависть к России как стране якобы азиатской по преимуществу, отягощенной византийским и монгольским наследием. Мы не будем здесь затрагивать вопрос о монгольском и византийском наследии. Мы лишь вслед за евразийцами скажем прямо, что благодаря именно этому наследию Россия смогла состояться как особая цивилизация, как особый культурно-исторический тип, как государство и величайшая в мире империя. Россия по своей сути никогда не была всецело азиатской, а тем более европейской. Она представляет собой Евразию, и эта очевиднейшая констатация ее срединного (как культурного, так и географического) положения в мировом пространстве совершенно не позволяет трактовать ее историю в русле истории европейской, то есть по тем же путевым вехам, которыми обозначают развитие цивилизации Запада. "Птенцов гнезда Петрова" объединяла не только ненависть к "азиатской" России (читай: к Московской Руси), но и общая культурная основа и общее привилегированное положение, которое они занимали по отношению к остальным сословиям русского народа и которое стремились сохранить всеми возможными способами. Их общая культурная основа, их культурная родина находилась на Западе, в странах европейских, по преимуществу германских. Для многих из них Запад был и кровной Родиной, как, например, для фельдмаршала Миниха. Эта культурная среда, в которой вращались последователи Петра, была совершенно чуждой и непонятной подавляющему большинству населения империи, населения, продолжавшего жить по законам Московской Руси. Для русского народа, для которого культурные ценности Московской Руси не были пустым звуком, романовское дворянство и сам Петр выступали как изменники, как "немцы", коварно захватившие Святую Русь и закабалившие ее православный народ. Это убеждение наиболее глубоко усвоили древлеправославные христиане, которых обзывают раскольниками. Хранят они его и теперь. В свою очередь дворянство, воспитанное на идеях Петра I, усвоило иной, непримиримый, взгляд на Россию как на дикую варварскую страну, которая требует, якобы, силового культуртрегерского и цивилизаторского вмешательства в европейском духе. В этом смысле они думали, чувствовали и действовали примерно так, как думали, чувствовали и действовали английские колонизаторы в Индии. Мало того, петровские цивилизаторы считали Россию не общенародным достоянием, а своим необъятным и вечным владением, своим огромным помещичьим хозяйством. С этой точки зрения, Русь и народы на ней проживающие должны были служить материалом для процветания благородного цивилизованного общества, каким полагало себя романовское онемеченное, ополяченное и офранцуженное дворянство. Именно в этом пункте русское крестьянство стало им рассматриваться как ничтожество. А у ничтожества не должно быть никакой культуры, поэтому всякая память о былом культурном величии Московской Руси искоренялась, извращалась и замалчивалась.

Поскольку российское дворянство жило европейской жизнью, чувствовало и мыслило так, как чувствовала и мыслила Европа, оно переживало и все исторические коллизии, переживаемые Западом, но с большим опозданием, ибо находилось на далекой периферии западной цивилизации. Можно сказать, что дворянская Россия была задним двором Европы. Когда на Западе время "просвещенного абсолютизма" уже угасало, в России только-только занималась его заря, а когда в России "просвещенный абсолютизм" достиг своего классического расцвета, Европа находилась под властью буржуазии и буржуазного либерализма. Именно это обстоятельство и ни что иное объясняет русское пресловутое внутриэлитное противоречие между "отцами" и "детьми", борьбу поколений за верховенство, за выбор направленности политического маневра правящего слоя. Сие обстоятельство мы назовем фактором глубокого и устойчивого европейского провинциализма дворянско-помещичьей России. Этот фактор, а также другой, не менее важный, фактор национальной "беспочвенности" дворянского сословия и дворянской интеллигенции сыграли огромную роль как в появлении феномена "русского либерализма", так и в "цикличности" российской истории XVIII - XIX вв. Провинциализм дворянской России имеет смысл лишь по отношению к западной цивилизации. Причина "вечного опоздания" русских европейцев заключалась не только в географической удаленности нашей страны от ведущих центров Запада, но и во временной нестыковке России и Европы. И дело не только в том, что некое событие, происходящее на Западе, доходило до России и ее окраин с определенным опозданием. Дело еще в другом. Поскольку петровская Русь оказалась втянутой на европейский путь в качестве "второго эшелона модернизации", она не могла "шагать" с европейской цивилизацией в "ногу". Отсюда возник хронологический парадокс: то, что для Запада было уже "прошлым", для петровской Руси было еще "настоящим", а то, что для Запада было "настоящим", для петровской Руси оборачивалось "будущим". Пример: если в эпоху Екатерины II "просвещенный абсолютизм" для Франции был ее "прошлым", то для России он оказывался "настоящим"; если французская буржуазная революция была для Франции ее "настоящим", то для эпохи "просвещенного абсолютизма" в России она представала как "будущее". Ясно, что это обстоятельство не могло не иметь серьезного влияния на историю петербургской империи. В дворянском обществе влияние хронологического парадокса выразилось в борьбе его поколений, в его расколе на "отцов" и "детей". "Дети" (или молодежь) более восприимчивы ко всему новому, поэтому они, в отличие от "отцов", в какой-то мере шли или пытались идти с Европой в "ногу", жили ее действительным "настоящим", были ее подлинными современниками. В то же время "отцы" оставались еще в европейском "прошлом". Но они оставались там не в силу какой-то особенной любви к этому "прошлому", не потому, что они были отъявленными ретроградами и реакционерами, а потому, что европейское "настоящее" с его революционными вихрями и бурями воспринималось ими как грозное и ужасное российское "будущее". "Отцы" боялись разрушительной революции, испытывали перед ней смертельный страх. И этот страх приобретал в условиях "азиатской" России гиперболические черты, поскольку революция в сознании дворянства тесно переплеталась с "бунтом бессмысленным и беспощадным", с пугачевщиной, с "анархической" казацкой вольницей, с нашествием варварских степных орд на просвещенный и цивилизованный европейский оазис, насажденный в полутатарской Московской Руси рукою Петра Великого. По этой причине "отцы" сделались "консерваторами", "ретроградами" и "реакционерами". И чем больше усиливался их "консерватизм", тем больше возрастал "либерализм" "детей", переходящий в радикализм, выражавшийся в нетерпении молодых сердец, страстно желающих, чтобы вся Россия без остатка, единым полком шагала в ногу с буржуазным Западом. Надо здесь уточнить, что русский дворянский "консерватизм" был всегда проникнут духом "консерватизма" европейского, а еще точнее, - германского, австрийского или прусского толка. Еще мало изучена степень влияния на российскую элиту прибалтийских (остзейских, курляндских и иных) баронов, французских легитимистов, сбежавших от Великой французской буржуазной революции в Петербург, прусского юнкерства, династических связей рода Романовых с немецкими княжескими родами. Но это консервативное, аристократическое и легитимистское влияние несомненно, как несомненна и его роль в укреплении крепостного строя в "азиатской" России. "Азиатское варварство" русского народа требовалось обуздать железной уздой и шпорами европейского абсолютизма и аристократизма. Это был взгляд на Россию скорее просвещенного и культурного (в западном смысле) завоевателя, чем ее единородного сына. То, что Романовы были немцами на русском престоле, немцами, старающимися прижиться на "дикой" русской почве, обусловило все их поведение в России. Немецкая, по сути, династия постоянно жила в страхе за свою судьбу, поскольку была инородным явлением в русской истории, растением чужой земли, искусственно пересаженным на землю холодной "Азии". Большая нелюбовь, если не сказать ненависть, к Романовым жила в сердцах националистически мыслящих декабристов. Для них Романовы были узурпаторами, захватившими русский престол. Ввиду роста национального самосознания некоторой части дворянской интеллигенции, Романовы всячески стремились утвердить в общественном мнении свою легитимность и свою русскость, хотя русскими по духу и по крови вовсе не были. Теория так называемой "официальной народности" выражала претензию немецкой или онемеченной династии на роль рыцарственного хранителя истинной национальной русской традиции и ее верховного истолкователя. Но идеологическая хитрость немцев на российском троне была быстро разоблачена всеми оппозиционными политическими лагерями: как "славянофилами", так и "западниками". Первые увидели в теории "официальной народности" лицемерие императорской фамилии и ее немецкого окружения по отношению к закабаленному русскому народу. Вторые - идеологическое, вызванное, якобы, русской национальной спецификой, оправдание консерватизма и реакции.

Страницы: 1 2 3 4 5

Провозглашение Белорусской Народной Республики
После Октябрьской революции перед белорусским народом встал вопрос о собственной государственности. Конкретные действия по воплощению своих планов государственного строительства предприняли национально-демократические партии и организации. Их руководство был ...

Финансовые преобразования
В ноябре Александр I призвал Сперанского к решению финансовых проблем. Он повелел ему "составить определенный и твердый план финансов". В основе всех предложений Сперанского была мысль, что "всякий финансовый план, предлагающий способы легкие ...

Предпосылки взглядов Ксенофонта
Среди греческих писателей классической поры трудно найти другого, чье творчество было бы до такой степени обусловлено личными и общественными политическими мотивами, как у Ксенофонта. Человек этот прожил долгую жизнь (430-355 до н.э.) и на всем протяжении эт ...