DeepHistory

Развитие событий во Франции усиливало опасения предста­вителей привилегированного класса. Победы революционных армий на полях войны, свержение монархии и казнь короля, установление якобинской диктатуры не оставляли больше места для дворянских иллюзий. Все более очевидной становилась пропасть, отделявшая «старое» от «нового», путь к которому неизбежно шел через революцию. Приближавшийся кризис феодально-крепостнической идеологии даже в ее «просвещен­ной» форме приводил в отчаяние ее носителей. «Век просвеще­ния! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя — среди убийств и разрушения не узнаю тебя!»[25]. В этих словах Карамзин выразил в какой-то мере чувства и думы большого числа дворян.

Правительство Екатерины II встало на путь открытой реак­ции. Радищева сослали в Сибирь, Княжнин был брошен в тюрь­му, где он, по-видимому, и умер в 1790 г. Новиков в начале 1792 г. был заключен в Шлиссельбургскую крепость сроком на 15 лет. Во имя защиты «цивилизации» и «порядка» подверга­лись заточению свободомыслящие люди, свирепствовала цензу­ра. В своих посланиях к европейским монархам Екатерина при­зывала их к постовому походу» против «якобинского варвар­ства». Подавить «французское безначалие,— писала она,— зна­чит приобрести себе бессмертную славу».

Иначе воспринимались революционные события во Франции передовыми демократическими кругами русской интеллигенции, которые в своих стремлениях отражали интересы и нужды тру­довых слоев населения. В огне революции во Франции руши­лись те самые феодальные устои, против которых стихийно боролось русское крестьянство и против которых выступали лучшие люди России. Французская революция как бы подт­верждала на практике жизненность идей Радищева; она спо­собствовала становлению в России революционной идеологии, развившейся как протест против русской самодержавно-кре­постнической действительности.

Дела Тайной экспедиции, сохранившие протоколы допросов, показания свидетелей, раскрывают среду, в которой зрела рус­ская революционная мысль. В Петербурге, например, у некоего разорившегося купца Степана Еркова собирались люди различ­ных профессий, в том числе землемер в отставке Федор Крече­тов, который говорил о необходимости свергнуть «власть само­державия, сделать либо республику, либо инако как-нибудь, чтобы всем быть равными». В Петербурге же, в кругу мелких коллежских канцеляристов велись разговоры о том, что «рус­ские находятся под тяжким игом самодержавного тиранства» и что «было бы очень хорошо, если бы Национальный конвент додумал о способе избавления Франции от такого врага (как Екатерина II.— автор), а людей русских от тиранства». На Ук­раине мелкий служащий из обедневших дворян Степан Познанский спрашивал окружавших его лиц: «на что нам коронован­ные головы, на что нам магнаты», и предлагал с ними поступить так же, «как во Франции с ними сделали, а мы в то время будем равны и вольны». Эти требования и надежды говорят о тех ре­волюционных выводах, к которым пришли русские передовые люди в дни наивысшего подъема французской революции. Наме­тились истоки революционно-демократического течения, опре­делившегося в русском освободительном движении в XIX в.